Мимолетных подробностей множество

Задумаешься тут. Слово ученого весомо. Но как-то непривычно все это. И вдруг он смеется, получив записку от студента, который спрашивает, сколько следует спать в сутки. Смеется весело, по-детски.

Таких мимолетных подробностей в фильме множество. И они не воспринимаются нами как нечто придуманное авторами. В них — сама жизнь Амосова, проявление его натуры, его неповторимости, откровение, вырвавшееся наружу легко, естественно, без каких-либо признаков игры или насилия.

Он только что призывал делать физзарядку. Настойчиво, упорно. Но тут же мельком : «А ведь я физкультуру терпеть не мог в детстве и молодости. Это меня нужда заставила. Потому что у меня профессиональная болезнь».

Мы узнаем о его недуге. Но говорит Амосов не о подробностях своей болезни, а о победе над ней. Таков этот человек.

Другой эпизод. В кабинете. Только что он диктовал письмо официальному лицу. Машинка, выверенное слово. Но вот потребовался ответ старцу. И от нас не ускользает его реплика секретарю, что листок бумаги не совсем чистый, что не следует перепечатывать текст на машинке. Потому что важна его рука. И его лаконичный ответ: «Спасибо за книжку. Очень любопытно. Надеюсь стать долгожителем. Только стоит ли?» Снова — Амосов.

Он все время какой-то неповторимый, незавершенный, если хотите. Опусти режиссер такие подробности, скажем, во имя сохранения больших, развернутых суждений героя, и мы потеряли бы, глядишь, вот этот необычайно тонкий, но такой необходимый нерв общения с Николаем Михайловичем. Ведь наше ухо, наш глаз чутки именно к такого рода деталям и подробностям поведения человека. В этом же ряду представляются мне и бесхитростные, но красноречивые планы — например, панорама по книжному стеллажу с многочисленными книгами Амосова, переведенными на разные языки, и множество молчаливых, но далеко не немых кадров — портретов ученого.

Спектр чувств. Экран живет эмоциями героя. Это особенно важно в ленте большой, протяженной, где однозначность эмоционального состояния была бы просто пагубной.

Признаться, я ловил себя на том, что слежу за экраном, большей частью улыбаясь. Даже в тех эпизодах, где шла речь о вещах довольно серьезных. Думается, что улыбка, неподдельный юмор героя стали для фильма эмоциональным камертоном, настроили нас на жизнерадостную, жизнелюбивую волну Амосова. Он просто излучает жизнелюбие. Ищет повод для улыбки. Шутит по поводу икры, которая ему якобы помогает поддерживать здоровье, по поводу лентяя-студента, по поводу долголетия. Он шутит на лекции, дома, на работе. И в то же время он суров, резок.

Едва ли кто пропустит мимолетный, в считанные доли секулды кадр во время операции, когда взгляд хирурга извергал такие непередаваемые проклятия зазевавшемуся коллеге, что режиссеру «не понадобился» звук.

А как выявлена в фильме стремительность Амосова! Стремительность, а не суетность. Во всем: в манере говорить, в манере мыслить, двигаться. Последнее особенно мастерски передано в начальных эпизодах ленты — подсмотренный чуткой камерой проход Амосова. Долгий, динамичный план.

Экран живет эмоциями героя. А эмоции эти — целая гамма. Интонация, с какой он говорит с Людочкой Косолаповой до операции, не похожа на интонацию, с какой профессор говорит с девочкой после операции. Он стареет и молодеет у нас на глазах. Мы слышим его, а потом еще долго слышим эхо отзвучавших слов. Мы успеваем прожить в его эмоциональной сфере не отпущенные 60 минут, а много больше — улавливаем и горечь каких-то неясных угрызений, и отсвет романтических юношеских лет. Мы все время на антенне высоких чувств героя — в прошлом, настоящем, будущем. Вот это-то и позволяет сказать, что эмоциональность картины спроецирована во времени. Она выходит за рамки кадра, за рамки картины.

Купить жалюзи в Харькове не проблема. Вот вам жалюзи Харьков в сети. Загляните прямо сейчас.

Размещено в Блог, Гогет.